| LiluMoretti | Дата: Воскресенье, 12.08.2012, 03:50 | Сообщение # 16 |
 High Society
Группа: Проверенные
Сообщений: 7686
Награды: 966
Статус: Offline
| Глава 6. Часть II
Вы всегда будете меня любить. В ваших глазах я - воплощение всех грехов, которые у вас не хватает смелости совершить.
Раскрыв громоздкие, кичащиеся мастерской резьбой по дереву, широкие двери я вошла в мир, полный фальшивых подделок. Казалось бы, зачем нам неумело уродовать уже достаточно искалеченные мнимой идентичностью вещи? Зачем нам было пародировать дружбу, уже имеющую приставку псевдо-, любовь, казавшуюся насмешкой, веру, похожую на эксцентричный абсурд? Раньше я думала, что это неправильно, что это всего лишь болезненная тяга к лицемерию, передающаяся нам через ДНК. Теперь я знала, что это и есть экстаз. Это и есть нирвана, забытье, удушье, эйфория – называйте, как вам будет угодно.
Теперь я знала, что только в зависимости существует свобода.
Ленивый, грациозный шаг, ещё один, я – часть толпы. Я – её ознаменование. Мимо меня неслись с отточенной и выученной до грани спесью плагиаты людей, такие же жалкие, вздорные, яркие, дико очаровательные, смешные, никчемные, ничтожные тени оригиналов. Тени, которые были лучше оригиналов.
Пусть в них и отсутствовала правдоподобность.
Я опустила во взятый с подноса хрустальный бокал шампанского ягоду клубники и старательно улыбнулась некой блондинистой даме, руководящей пресс-центром в Коламбии, и участливо выдохнула:
- О, у вас бесподобное платье, миссис Хантер. Но оно не сравнимо с блеском ваших статей.
Безвкусная тряпка на теле старухи. Строчки, от бездарности которых хочется плевать.
- Мистер Кроуфорд, признаюсь, я была бы рада вновь видеть вас на приеме моей матери. Вы такой интригующий собеседник.
Бессмысленный и не имеющий своего мнения сноб. Дыхание не первой свежести.
- Сесиль, ты очаровательно выглядишь! Уверена, все парни уже твои.
Наивная идиотка, путающаяся в подоле платья из прошлогодней коллекции.
Я плыла по залу, с переменно возрастающей и убывающей густотой набитому силуэтами в платьях и костюмах, стоящих немалую сумму денег, обвешанными драгоценными камнями в целое состояние, издыхающими ворох фраз, заимствованных у гениев, книг и героев фильмов. Они искусно создавали свою личность, побираясь с протянутыми руками у лохмотьев чужих, они прикрывали наготу своего сознания одолженным у журналов умом, они были асами в том, как проводить карнавалы длиною в жизнь. Кто-то мог презирать их, недолюбливать, восхищаться, ненавидеть, но, черт побери, люди просто научились не говорить правду и делали это с шиком. Они просто возвели лицемерие в ранг святого, а лжи поклонялись, как богу. И, знаете ли, это было гораздо лучше, чем отстаивать свои эфемерные принципы, будучи нищебродом и пьяницей.
Мы, по крайней мере, даже спивались и обдалбывались красиво.
Расцеловавшись в щеку с невестой, я, покачивая бедрами, прошла к центру зала, прикрывая глаза в подобии наслаждения; я давно уже забыла, люблю ли я на самом деле струнную музыку, или же это очередная блажь воспаленного и восприимчивого ума. Я давно уже забыла, где – мое мнение, а где – продиктованное обществом.
Вы говорите – пусть мир прогнется под нас.
А мы предпочитали прогибаться под него и позволять ему иметь нас в зад. Мы были счастливы – по-настоящему счастливы там, где настоящего по умолчанию быть не могло. Мы заботливо внушали себе, что даже скатываться по наклонной мы умели грациозно и, несомненно, получая от этого гораздо большее удовольствие, чем от отстаивания своих прав где-то в начале пищевой цепочки. Сильные всегда притворялись слабыми – это было нашим девизом.
Была ли наша жизнь сплошным самообманом?
Не знаю, но мне до сих пор иногда хотелось вылить кому-то на голову пунш и пронзительно завизжать, и чтобы крик оглушил всех тварей, чтобы хотя бы один подхватил эту истерическую мелодию, и я бы поняла, что это и в правду болезнь. Болезнь, которой мы гордимся.
Остановившись у продолговатого стола, на котором царил праздник всевозможных яств, я обвела взглядом ненавязчиво светящийся тусклым золотым светом зал. Выложенный начищенными до блеска мраморными плитами пол гулко распространял эхо шепотков, цокота каблуков и дребезжащего, раскалывающегося пополам смеха по всей площади, а длинные подолы платьев ласкали его своими шелками, атласами и шифонами. Немного чересчур радостные лица, немного чересчур задушевные голоса, немного чересчур добродушные улыбки – пожалуй, все присутствующие здесь переигрывали, однако и в этом фарсе было свое очарование. Которое, естественно, было так же фальшиво, как и все сопутствующее.
Ещё недавно мы – наследники этого театрального безумия – блевали, напивались, наталкивали героином вены. Мы окончательно сходили с ума, ползали по дну по уши в собственном дерьме, не брезговали упиваться кончиной и задыхаться в пошлых поцелуях. Мы рыдали, проклиная и посылая к черту родителей. Мы были теми, о ком будут говорить – они прожигали жизнь, не зная о том, что, в сущности, мы просто её великолепно проебывали. В то время, как нам поклонялись те, у кого не хватало денег на счету в банке, мы мечтали… да ни о чем мы не мечтали. Мы были пустыми долбаными куклами.
Ещё недавно мы умирали и воскресали по окончанию каждой вечеринки; а некоторые так и жили, сдохнув. А наши мамочки и папочки обсуждали трастовые фонды, поднятия акций, капиталовложения и грядущий экономический кризис. Они говорили о недавнем показе Роберто Кавалли или дома мод Прада, о прогремевших на весь мир операх, Каннском фестивале, скандале между Энджи и Бредом, они говорили о чем угодно, но только не о нас.
Может, мы были их единственным изъяном? Портящим репутацию пятном?
По крайней мере, мы добились хотя бы чего-то. По крайней мере, мы были для них хотя бы кем-то.
Усмехнувшись, я отпила из бокала и подняла взгляд, заметив приближающуюся ко мне Элеонор Уолдорф. Она была затянута строгими черными брюками с высокой посадкой и нежно-сиреневой шелковой блузой; удушающими змеями по груди свисали дорогие ожерелья, а аккуратные волны каштановых волос – точь-в-точь как у меня – лежали на плечах. Она достаточно широко улыбалась, чтобы казаться довольной жизнью, и не менее ослепительно глядела из-под густых ресниц. Две пластические операции (не слишком много, чтобы быть моветоном) делали её кожу упругой и гладкой. Элеонор Уолдорф была сердито прекрасна. Аристократические и миловидные черты лица услужливо помогали ей в том, чтобы слепить из них маску благодушия и праздности.
Никто не должен понять, что тот факт, что Гарольд Уолдорф – гей, слишком огорчил её.
Также она не должна легкомысленно радоваться и напиваться от счастья, иначе толпа заподозрит её в адюльтере.
Едва уловимая тень скорби в глазах (умелый макияж), открытая улыбка (лучшая стоматологическая клиника в Нью-Йорке), прогресс в бизнесе – и Элеонор Уолдорф может считаться прощенной за то, что её муж оказался гребаным пидарасом (в толерантной беседе – мужчиной нетрадиционной ориентации).
- Дорогая, ты прекрасно выглядишь. Ты уже поздравила Шепердов?
- Да, мамочка. Они – прекрасная и гармоничная пара, - с насмешкой протянула я, коротко сглатывая и осторожно смотря на маму.
Только я знаю, как истерически она рыдает на коленях у Дороты, сколько стаканов виски выпивает на ночь и как далек от развития её модельный бизнес. Только я знаю, как часто она срывается на мне, обжигая вспышками гнева, и как долго молчит, засев у себя в кабинете. Только я знаю, какая она на самом деле, только я – единственный свидетель её искренности, и, наверное, именно поэтому она так тщательно отстраняется от меня из года в год? Мне хотелось бы что-то сделать, хотелось бы провести ладонью по маминому лицу и сказать что-то утешительное, но мне всегда кажется, что я буду выглядеть нелепо, странно, ничтожно.
Я тебя люблю – такая глупая фраза.
Я в тебе нуждаюсь – такие трусливые слова.
- Блэр, мне звонил доктор Шерман.
Мой взгляд застрял в бликах слишком яркой люстры. Мама крепко держала в руках шлейф, заботливо сотканный так высоко чтимой ею строгостью, так многократно восславляемой безэмоциональностью. Она была утянута в отчужденность, словно в корсет из китового уса, а я просто впитывала в себя перламутр теперь режущего глаза света.
- Как у него дела?
Распяв улыбку у себя на лице, я посмотрела на маму, сгибая руку в локте и накручивая на пальцы прядь локона.
Я не ела уже два дня.
Я была совершенна в своем коронованном диагнозе.
Я могла ходить по воде; мои ноги – вот-вот сломаются, если к ним прикоснуться, мои руки – хрупкие, как фарфор, мои скулы заострились и болезненно впали, отчего я стала похожа на изможденную лисицу. Сегодня вечером, когда я надела присланное Бассом в фирменной коробке платье из черного шелка, я видела в отражении свою худую спину – в откровенном низком вырезе виднелись выступающие лопатки, почти сводящиеся между собой. Я была прекрасна, я была божественна, и меня тошнило от еды.
А ещё чертовски раскалывалась голова и болел позвоночник, будто бы его вытягивали щипцами, хребет за хребтом.
Мама наотмашь врезала взглядом мне по лицу. Я умиленно улыбнулась, играя ямочками на щеках и со взмахом ресниц вскидывая подбородок.
- Он сказал, что ты не была у него на приеме месяц, Блэр. Что происходит? Я, черт возьми, плачу этому самодуру, чтобы…
- Для чего, мамочка? – Перебила я, вскидывая бровь и водя пальцем по ободку бокала. – Совершенно ясно, что это бессмысленно. Я абсолютно здорова, а доктор Шерман угнетает меня своими расспросами.
Элеонор оглянулась по сторонам. Ах да. Ну как же. Если нас услышат, фамилию Уолдорф размажут по асфальту, как плевок, как кровь туберкулезного кашля, как выходцев из низов, как все те вещи, которые презирала элита. Даже если твой отчим насилует тебя, а мать безбожно пьянствует, ты обязан не омрачать людей своим горем на вечеринке длиною в вечность. Даже если у тебя рак мозга – танцуй, даже если тебе нечем оплатить обед – улыбайся прямо в пасти своим приятелям, даже если твой парень бросил тебя – смейся. Но не смей портить этот великолепный раут, срок годности которого истечет к Апокалипсису.
- Блэр, я слышала шум в ванной. Рецидив…
- Нет, - мгновенно отрезала я, сжимаясь в боязливый комок. – Все хорошо. Тебе показалось. Прости-прости, я обещала проследить за количеством орхидей на банкете. Некоторые родственника мистера Шепарда из Детройта, сама понимаешь.
Кинув ослепительную улыбку под ноги матери, я развернулась и стремительно двинулась в противоположную сторону, на ходу осушая бокал и ставя его на поднос участливо прошедшего мимо официанта.
Мне хотелось позвонить папе и все ему рассказать. О том, что я скучаю, что я люблю его, что часто вспоминаю о том, как он учил меня кататься на лошади. Я рассказала бы ему о последнем просмотренном фильме и о том, что я ненавижу еду. Я бы сказала ему – папочка, возвращайся. Я жду тебя и мама тоже. Дорота будет каждый день готовить твои любимые блюда, а я поступлю в Йель, на юридический, как и ты. Я буду самой лучшей папа.
Но я никогда не позвоню ему.
- Тебе давно следовало обнажить спину, Уолдорф.
Я уткнулась взглядом перед собой и усмехнулась, чувствуя дыхание Чака у себя на шее. Какого черта он делает так, когда мы на людях? Все стервятники могут учуять запах скандала и налететь на нас, сдирая кожу заживо, а после смаковать детали: Блэр Уолдорф, принцесса Верхнего ИстСайда с идеальной репутацией, и Чак Басс, типичный избалованный сынок с отвратительным реноме – определенно, фурор.
- Ах, если бы меня только волновало твое мнение, - я повела плечиком, вскидывая подбородок.
Сегодня утром посыльный принес мне подарочную коробку с новым черным шелковым платьем в пол от Эли Сааб. Открытка, лежащая внутри, гласила: «Уолдорф, меня утомили твои целомудренные наряды. Позволь старым папикам полюбоваться изящным изгибом твоего позвоночника». И, должна признать, мои лопатки, явственно выступающие под кожей, очаровательно смотрелись в глубоком вырезе, достающем едва ли не до ямочек над ягодицами. Пожалуй, единственным достоинством Басса был его вкус.
Обернувшись, я встретилась взглядом с Чаком, вовсю ухмыляющимся откровенной улыбкой. Оценивающе осмотрев его костюм – свободно облегающая широкий торс рубашка в бледную белую полоску, черные брюки и распахнутый пиджак от Версаче, начищенные до блеска ботинки, - я одобрительно хмыкнула, привычным жестом протягивая ручку и оправляя бабочку.
- Только мое мнение тебя и волнует, принцесса.
- Сколько самонадеянности в сиих строках.
- Не меньше, чем нервозной стервозности в твоем взгляде, Уолдорф. Натаниэль в который раз не захотел помочь лишить тебя девственности? Поверь, на правах лучшего друга я согласен помочь ему.
Я досадливо скривила рот, думая о том, что не видела Нейта уже неделю. Отстранившись от Чака, я подняла взгляд на его прищуренные глаза.
- Благотворительностью можешь заниматься с эскортом, Басс.
- Ты совершенно точно описала наши отношения, принцесса. В который раз поражаюсь резвости твоего ума.
Я вспыхнула и заимела желание разбить какой-нибудь хрустальный бокал ему о голову.
- Хэй, принцесса, не обижайся. Я же просто шучу, - он поддел двумя согнутыми пальцами мой подбородок и вгляделся в мое лицо. Я с отвращением отвернулась от него, скрещивая руки на груди. – На самом-то деле, у меня есть для тебя сюрприз.
Я с подозрением вскинула брови.
- Неужели очередная фотоссесия, где я, к примеру, курю косячок и запиваю водкой?
Басс расхохотался, притягивая меня к себе за руку и продевая её в свой согнутый локоть, после чего двигаясь в сторону лестницы на второй этаж. Я в который раз поразилась помпезности убранства отеля, в котором происходило празднество в честь этих Шепардов, жалких выходцев с низов и чудом пробившимся на верх.
- О, все не столь тривиально, красавица. Уверен, тебе понравится. Ты получишь незабываемые ощущения.
Я повернула голову, лицезрея его профиль.
- К черту. Все равно здесь слишком скучно, а эти матроны вгоняют меня в тоску.
Чак скупо усмехнулся, и мы продолжили свой путь на второй этаж, совершая променад словно пара со сроком замужества лет в десять. Что будет с нами в будущем? Станем ли мы такими же, как наши дражайшие родители? Я не хотела этого. Но я знала, что это неизбежно.
Мы поднялись на второй этаж и пошли вдоль коридора, кругом опоясывающего зал и с которого было видно все, происходящее внизу. Я раздраженно перебирала в голове варианты так называемых «сюрпризов», которые мог преподнести мне Басс.
Чак отстранился от меня и, остановившись у очередной двери, поднял руку вбок и с торжественной насмешливостью произнес, чуть склоняя голову: - Прошу, мадемуазель.
Я фыркнула и вошла внутрь, попадая на темный балкончик. Неуверенно обернувшись, я посмотрела на Чака, закрывающего за собой дверь. Где-то вдали слышались стоны и хрипы.
- Боже, Басс, ты привел меня посмотреть, как кто-то, мать твою, трахается?!
Чак шагнул ко мне и подтолкнул к перегородке, прижимая меня к неё и становясь вплотную позади меня. Я недовольно вскинула брови, переводя взгляд на вид, открывающийся с балкона. Комната на первом этаже, видимо, бар отеля. На барной стойке два тела – мужское и женское, блондин и блондинка, их цвет волос был заметен даже в темноте.
Я сглотнула.
Нейт имел Серену на барной стойке.
Мне хотелось чрезмерно крепко вцепиться в медный поручень и вдавливать в свои кости в металл – чтобы они дробились, хрупкие, маленькие кости, а потом осыпались осколками на пол. Мне хотелось развернуться к Чаку и кричать ему в лицо: «Трахни меня, ублюдок! Чтобы наши стоны заглушили их стоны!», пока Нейт Арчибальд при каждом толчке шептал Серене на ухо слюнявую чушь, чушь, которую он должен был шептать мне. Мне хотелось, подобно умалишенной, раскачиваться из стороны в сторону, а потом сбежать вниз по винтовой лестнице, схватить Эс за её волосы – эти волосы, которые боготворили бесчисленные художники, называвшие её своей музой, - и вырывать и с кожей, с кровавыми пластами, с кромешной истерией, толпящейся в комнате и визжащей из каждого закутка. Мне хотелось рыдать, театрально заламывая руки и взывая к Богу, чтобы эта поскрипывающая тишина, нарушаемая частым дыханием и стонами, разразилась аплодисментами, восхваляя мой талант. Блэр Уолдорф – блестящая актриса! Блэр Уолдорф – Бродвей ждет её! Блэр Уолдорф – та самая сука, парень которой безбожно оттрахал её лучшую подругу!
Мне хотелось, всхлипывая, уткнуться в грудь Басса и зажать между пальчиков ткань его рубашки, и он бы на мгновение показался мне отцом, потому что пахнет точно также – тем же табаком и теми же духами, только аромат слезливой беспечности сменился на едва сдерживаемую, беснующуюся власть.
Пока осознание происходящего втискивалось в поры, пока губы судорожно дергались в уничижительном танце, пока в этом мире купли и продажи самой фальшивой чести из всех возможных, люди непомерно часто становились шлюхами (а души их тоже шлюхи?), я просто хотела чертовски много, но так чертовски мало. Я всего лишь когда-то хотела, чтобы все любили меня, и когда меня полюбили все – своей гнилой, протухшей, промозглой любовью, которая и не любовь вовсе, а фарс, - то, в чем я действительно нуждалась, теперь дохло на обочине этой трассы длиною в жизнь. Оно дохло и не прощалось.
Я, черт возьми, умирала и не думала даже сказать последнее «адьо».
Потому что то, что я собиралась сделать, было апогеем конца, который лениво бликовал новым началом.
Прикусив изнутри нижнюю губу, я высекла на лице усмешку и, повернув голову вбок, произнесла хорошо поставленным голосом:
- Похожи на кроликов. Никакого изящества.
Чак прижался ко мне, прильнув бедрами к моим бедрам, животом к низу спины и уперевшись широкой грудью в лопатки. Обхватив рукой мою талию, он тихо прошептал мне на ухо:
- Да и актеры бездарности.
Я подавила нервный смешок, резко отвернувшись и вернувшись глазами к представлению, разворачивающемуся внизу. С каждым толчком мое солнечное сплетение сжималось в комок и кубарем скатывалось к ногам; с каждым стоном кожа на лице стягивалась и все мои черты, казалось, становились явственнее, ощутимее, хищнее; с каждым хриплым выдохом я опять что-то теряла – вместе с очаровательной возможностью когда-нибудь обрести. Все эмоции и чувства предались анафеме; я знала, что ненавижу, но не испытывала ничего. Была в этом какая-то власть – знать, но не помнить.
- Принцесса, неужели ты надеялась, что в твоей сказке будет хэппи-энд? – Басс рассмеялся, трясь щекой о мою скулу и смотря на Нейта и Серену. Я сморщилась тривиальности сказанной фразы и, поведя плечом, сбросила цепочку клатча, перехватывая его в свои руки и раскрывая. Выудив двумя пальцами blackberry, я эффектным движением крутанула его в ладони и направила объектив на моего парня, который всаживал моей лучшей подруге.
- Запечатлим этот очаровательный момент в истории.
- Ты сумасшедшая сука, Уолдорф. Кто бы мог подумать, что ты любишь хоум-порно.
Я облизнула губы, кривя кончики в ухмылке.
Кто знает, возможно, это видео пригодится мне в будущем. Многоходовые акции часто нуждаются в сочном сюрпризе, который сможет подорвать невозмутимость противника. Выбить из колеи на пару мгновений, за которые ты сможешь уложить его на лопатки и, хищно скалясь, обезвредить.
Я сглотнула привкус бесчувственности. В какой из вечеринок мы пропили душевность, прокурили до смога сердце, пустили по венам отрешенность и в котором по счету стакане виски оставили умение сопереживать, уныло таять вместе с кубиками льда?
Нажав на «стоп», я кинула телефон обратно в сумку и развернулась в захвате Басса, чуть отклоняясь назад и выгибаясь в спине, чтобы видеть его глаза. Сегодня они были золотисто-желтоватыми, отталкивающими, неживыми – в них плескалась слишком осмысленная насмешливость, чтобы ей можно было поверить, слишком скрываемая отрешенность, чтобы её можно было не заметить.
Справляй панихиду по мне, ублюдок. Справляй панихиду вовсему нашему миру, полному сытной мимикрии и кредитных карточек вместо обещаний, ты ведь наверняка с самого начала знал суть этой панталонады.
- Самая сумасшедшая из того множества сук, которых ты видел, Басс. И, уверена, ни у кого из них не было более отменного вкуса, - я сухо швырнула ему в лицо безразличный сарказм.
Чак промурлыкал скепсисом: - Какое самомнение, Уолдорф.
Я тряхнула волосами и, фыркнув, оттолкнула его от себя, огибая его фигуру и направляясь к массивной глянцево-молочной двери, распахивая её и, не ожидая дроби шагов Басса, вышла в зал, свет которого резанул по оболочке глаза и разостлался по радужке бельмом. Сморщившись, я мгновенно водрузила на лицо очаровательную улыбку и скользнула в толпу, попеременно целуя в щечку знакомых и делая комплименты подружкам невесты.
Я – холод и отточенность картин эпохи классицизма.
Я –актерская игра принцессы Дианы.
Леди и джентельмены выставляли себя на панель, а я пустела, я вытекала лужицей на пол, я размазанной черной тушью слезилась из каждой поры. Леди и джентельмены искусно выставляли себя на продажу, крутились вокруг своей оси, как безмозглые спесивые малолетние девчонки, они старались стать проституткой для каждого в этом зале – они так изящно и обыденно продавались, так великодушно плодили блядство души, что невольно захватывало дух от великолепия этой рапсодии в трупных тонах. Они все гнили заживо, и я гнила; я заходилась в маниакальном неврозе внутри себя, под кожей, в переулках костей и серпантинах мышц – там, внутри, я рвалась в клочья, и не смогла бы высвободиться, не размозжив диафрагму. Будь я под кайфом, я бы высказалась, подобно Серене – в моих висках рыли тоннели дождевые черви, в них вцеплялись клыками летучие мыши, раздирали когтями вороны, - но, увы, я была слишком трезва, чтобы не признать – мне было чертовски больно и просто хотелось плакать.
Рядом всплыли Изабель и Кати, одетые в неизменно шутовские платья в кислотных тонах, и начали избивать меня вопросами, которые толкались в сознание, и, в бешеной пляске, кубарем слетали на пол и барахтались у ног.
Я сходила с ума, но всем было наплевать.
И мне было наплевать.
- Изабель, ты выглядишь как дискосвинья. Сделай милость, спрячься за какой-нибудь колонной и не ходи рядом со мной, - закатив глаза, я с улыбкой обернулась к Кати, ошарашено смотрящей на свою подругу и нервно оправляющей свое платье. Выразительно поджав губы и вскинув брови, и посчитав, что мое презрение высказано достаточно ясно, я сжалилась и лишь протянула, смахнув ручкой несуществующие пылинки с её плеча:
- Кати, дорогая, ты, конечно, не виновата в том, что природа не наделила тебя подобием вкуса, но все же могла бы понять, что оттенок болотной тины уже не в тренде. Уведи свою подружку и не надоедайте мне вопросами о проекте по литературе. Фицжеральд не одобрил бы вашей неизящной спешки.
Взмах головой – и кудри подпрыгнули на плечах, тут же осев.
Я посмотрела на Басса, подпирающего колонну в метрах двух от меня с бутылкой виски в одной руке и сигаретой в другой. Он беззвучно смеялся и отпивал с горла, пока остальные – вся эта толпа, для которой его концерт – облучали его осуждением. Сверкающий пол плашмя возлежал под его ногами, и я впервые, кажется, осознала, что он не просто избалованный деньгами ублюдок или капризный плохой мальчик, нежащий свое эго в загоне шлюх.
Ему нравилось это.
Ему нравилось смотреть на то, как я, захлебывающаяся истерией, не позволяю себе зайтись в крике или плаче.
Ему нравилась дрожь моего тела, когда я лицезрела Серену и Нейта, тесно переплетенных друг с другом.
Ему нравился холод кожи Джорджины, закатывающей глаза в приступе передозировки коксом.
Его возбуждали мои рецидивы.
Он задыхался в экстазе, когда унижал кого-то; когда заставлял других унижать.
И прямо сейчас, когда миссис Фонтейн, обвешанная мехами и бриллиантами классическая вдова из высшего общества, брезгливо сморщила свои губы в фразе «Этот Чарльз, отродье Бартоломью, сущий дьявол и бесперспективный повеса!», он громко расхохотался, пуская по вене наслаждение и мелодично отвечая своим негромким сиплым голосом:
- Но, тем не менее, вы хотели бы, чтобы я Вас оттрахал, дражайшая миссис Фонтейн.
Он сделал шаг в сторону взорвавшейся возмущением вдовы и, подмигнув её молодому спутнику, склонился губами к иссохшей и худосочной руке. Зал, замерший в густом, парком молчании, разразился шепотками и пересудами, бликуя улыбками, ухмылками, оскалами, радуясь смачному скандалу, который великодушно предоставил Чак Басс.
Теперь им будет о чем поговорить перед завтраком и после секса.
Я широко усмехнулась, покачивая головой и перехватывая его взгляд. Чак выпрямился и неспешно подошел ко мне, дымя сигаретой. Я шагнула навстречу ему, выхватывая из рук бутылку и ставя её на находящийся рядом столик.
- Ты невыносим. Хотя до этого прецедента вечеринка была откровенно унылой.
- Неужели член Арчибальда также ввел тебя в тоску? Я думал развеселить тебя.
Я закусила щеку изнутри, холодно отрезая:
- Заткнись, Басс. Я придумала, как сделать серые будни ярче.
Я усмехнулась.
Королева Булимии, Королева Би, я блевала в свою душу, я вытаскивала оттуда все, что осталось, и с диким хохотом размазывала по себе горьковатую слизь, плевки, хрипы табачного кашля, я вырисовывала горькой кашицей узоры вседозволенности на стенках подсознания. Не существовало свободы – этой паршивой, потрескавшейся, ржавой свободы, - была только жажда быть лучше, выше, сильнее.
Ещё лучше наслаждаться безразличием.
Ещё сильнее ломать себя.
И к черту, что я думаю, как сопливая депрессивная сука. В конце концов, я именно ей и являюсь.
Я в последний раз потерянно оглянулась по сторонам – им всем было наплевать. Они говорили то, во что не верили, они верили в то, чего не существовало. Они танцевали так, как им не нравилось, и думали так, как следовало думать. Они смеялись не тем смехом, плакали не теми слезами, молились не теми молитвами, они были не такими, как надо, и я была ещё больше не такой, чем они; я довела этот абсурд до абсолюта, вырастила комплексы в геометрической прогрессии, добилась признания тех, у которых оно было просроченным – таким же просроченным, как и весь этот мир, с его лейблами, слоганами и канонами. Я была королевой, у которой не было королевства, а они продолжали проживать не те жизни, поклоняться не тем богам, ненавидеть не тех врагов. Но к черту! Мы сами выбрали это.
Нам нравилось быть подделками.
Мне нравилось быть подделкой.
Самой подлинной из всех фальшивок.
- Джорджине, уверена, понравится моя идея. Она гораздо импозантнее всех тех, которые были у нас в планах. Серена заслуживает наказания, чтобы впредь знать свое место. Мы сделаем съемку. Съемку того, как эта сука делает отсос за дозу, а потом ловит приходы со спермой на лице. Мне плевать, что для этого нужно сделать. Накачать под отвязку наркотиками, напоить, что угодно – меня это не волнует. Видео должно быть у меня. Этим займется Джорджина. Рядом есть небольшой мотель, где никто ничего не узнает. Пусть позовет кого-то из своих дружков – наверняка все хотели бы отыметь серену ван дер Вудсен. А завтра этот арт-хаус чисто случайно попадет в архив сплетницы. Досадно, не правда ли?
Я смотрела Бассу в глаза и видела в них восхищение, смешанное с омерзением.
Я – лучшее твое произведение, Басс.
Я уже хуже тебя.
- Она и так пьяна, да и муки совести никто не отменял. Сейчас она будет метаться в поисках спасительного пристанища. Дело за малым – Спаркс останется лишь заманить её в номер. Она давно хотела поквитаться – неразделенная лесбийская любовь – чертовски милая вещь. Я, уволь, не собираюсь марать об это руки.
Басс всматривался в мое лицо с едва уловимой усмешкой. Он молчал, предоставляя мне наслаждаться своим бенефисом. Вокруг нас сновали платья и смокинги, услужливо забывшие своих хозяев где-то по пути из очередного бутика. Яркий свет слишком опошлял мою торжественную речь. Я бы предпочла полумрак и флер итальянских духов. Я бы воссоздала атмосферу ретро и двадцатых.
Басс вскинул брови, скользя взглядом по моей фигуре и будто бы пытаясь отыскать прелюдию к агонии, рыданиям, эпилептическим содроганиями на полу и нервозным крикам о несовершенстве мира.
|
| |
| |
| LiluMoretti | Дата: Воскресенье, 12.08.2012, 03:51 | Сообщение # 17 |
|
High Society
Группа: Проверенные
Сообщений: 7686
Награды: 966
Статус: Offline
| Он хотел меня, я чувствовала.
Он единственный хотел меня такую – грязную, лицемерную, обугленную беспринципностью и жадную до славы мразь.
Подавшись ко мне своим телом, Чак навис надо мной, тихо шепча и смотря куда-то поверх моих глаз:
- Я мог бы принести тебе в подарочной коробке голову Серены, как в «Ночном портье», но, боюсь, и это бы тебя не успокоило, - я скупо улыбнулась, прикрывая глаза и слушая шорох его шепота. – Ты шедевральна, принцесса. Позволь мне разобраться с мелочами в знак восхищения.
Со смешком отпрянув, Басс выбросил истлевшую сигарету в одиноко стоящий на столике бокал шампанского, и, оправив черную рубашку в бледную полоску, огляделся по сторонам в поисках Джорджины. Я проследила за его взглядом и увидела её – черноволосую, спелую, чувственную в своем низком, хрипловатом смехе. Алое платье ластилось к её бледному телу, а очертания груди просматривались сквозь тяжелую, налитую кровью и вином ткань – Спаркс давно отказалась от бюстгальтеров. Взмахивая кистями с массивными браслетами на них, она обвивала руками, словно змеями, шею какого-то паренька и бросала томные, хитрые взгляды на каждого в зале, осушала бокалы вина один за одним, и, похоже, совершенно недавно прошлась по дорожке кокса, дабы, как она любила повторять «не заснуть на празднестве синих воротничков и недотраханных снобов». Отлипнув от парня, она прильнула к проходящей мимо даме и впилась поцелуем ей в губы, краем глаза смотря на реакцию её отца, стоящего неподалеку и разговаривающего с представительными мужчинами – видимо, деловыми парнетрами. Тот лишь покачал головой и вновь возобновил беседу.
Джорджина хлестко отстранилась, вытирая тыльной стороной ладони красный рот и размазывая помаду по лицу. Усмехнувшись, она вскинула руки с оттопыренными на них средними пальцами, и расхохоталась.
Обычный концерт обычного дня.
Мы просто хотим, чтобы нас заметили те, в ком мы нуждаемся больше всего.
Басс одобрительно хмыкнул и, поймав стеклянный взгляд Спаркс, поманил её к себе рукой.
Джорджина прошла к нам сквозь живой коридор расступающихся перед ней людей. Она была сумасшедшей – или притворялась ею – и все предпочитали держаться от неё подальше.
- Малышка Уолдорф, Чак Басс, - промурлыкала она, подходя ближе и обдавая резким ароматом экзотических духов и табака, - не правда ли, этот вечер чертовски скучен? Здесь даже нет никого подходящего, кого я бы могла трахнуть, - она остановила взгляд на Чаке, делая к нему шаг и проводя пальцем вдоль полоски пуговиц на рубашке. – Хотя, конечно, мы могли бы возобновить наши встречи, сладкий.
Джорджина дразнилась, как одичавшая кошка – мы, все трое, знали об этом, и уже не продолжали ласкать друг друга ответными репликами в режиме черной комедии с рейтингом NC-17. Не существовало ничего, что могло бы нас удивить – что в принципе могло удивить современное общество – секс перестал быть эротикой, убийства предостережением, а безумие казалось слишком обыденным, чтобы продолжать носить это название. Что можно сказать о веке, в котором не существовало сумасшествия, но оно было повсюду? И нас, людей нового тысячелетия, устраивал этот абсурд, потому что абсурдом были мы.
Мы не были хуже прошлого.
Мы просто были другими.
Смазав мутным взглядом пространство перед собой, я моргнула и посмотрела на Басса, склонившегося к лицу Джорджины и негромко шепчущему те же слова, что я сказала ему несколько минут назад; я вслушивалась в его потрескивающую хрипотцу, заставляла себя изучать его затвердевшие скулы и острый прямой нос с хищными ноздрями, запоминать идеальную выбритость щек и короткие густые ресницы – я готова была стать анатомом его тела, физиогномистом его лица, только бы не понимать, что то, что сейчас говорит он – говорила я. Также хладнокровно, играясь фразами, словно в бридж, с легким оттенком самолюбования и нарциссизма. Джорджина вульгарно улыбалась, кривя ненакрашенные пухлые губы, запрокидывала голову в грудном смехе, наслаждалась речитативом предложений. Смачные, плотоядные слова ползли по её шее, муравьями стремились к глубокому декольте, ласкали ушную мочку. Я стояла среди толпы людей, и мне казалось, что мы просто грустные роботы, и души наши – инвалиды. Комплексы разрастались в нас, как опухоли, заражали нашу кровь, сочились язвами на наших кожах, а лейтмотивом выступало равнодушие, пританцовывающее канкан вместе с трупными мухами на останках того, что раньше именовалось правдой.
- Уолдорф, а в тебе есть потенциал, - проворковала Спаркс, поворачиваясь ко мне всем телом и оценивающе глядя на меня. Я закатила глаза, небрежно ответив:
- А в тебе никогда не было и намека на него. Ты согласна на наши условия?
Джорджина хмыкнула, перекинув копну черных волос на спину и обвив руку вокруг шеи Чака, после чего развернула голову в его сторону, не отрывая от меня взгляда и играясь бледными длинными пальцами с воротником бассовской рубашки. Он коротко усмехнулся.
- Почему бы и нет. Я давно не развлекалась.
Я широко улыбнулась.
- Замечательно. Начнем прямо сейчас, - я опустила взгляд на свою сумку, в которой до сих пор находилась горсть таблеток экстази, подаренных Бэйзеном на Новый Год. Кто бы мог подумать, что этот юный подражатель Буковски окажется столь полезным. Ах-ах, какая ирония – бывший любовник Серены поспособствовал её падению. Меня сейчас стошнит от того, насколько изворотлива Судьба-шлюха.
Закусив губу, я протянула, смотря на Джорджину и Чака: - Идемте за мной.
Пройдя через уже рассеивающиеся сгустки людей и не обращая внимания на их словоблудие, мы поднялись на второй этаж по широкой, устланной пошлым и тривиальным алым ковром лестнице и вскоре оказались в одной из комнат отдыха. Приглушенная темнота обволакивала наши тела и придавала ситуации полагающий ей оттенок загадочности. Идеальные преступления должны происходить в идеальных местах и совершаться идеальными людьми в идеальных костюмах, не так ли? Совершенство, возведенное в абсолют, чертовски смешно.
Жаль, что раньше я этого не понимала.
Басс упал в кресло у распахнутого окна и запрокинул ноги на подлокотники, доставая портсигар из пиджака и подкуривая толстую сигару. Дым просочился в свежий зимний воздух. Вдали фанфарами завывали шины машин.
- Серена обожает экстази, - с усмешкой промурчала я, открывая клатч и собирая пригоршню таблеток МДМА, после чего передавая их Джорджине. Та привычным движением извлекла из своей сумочки небольшой прозрачный герметический пакет, и закинула таблетки в кутерьму амфетаминов, первитина и кислоты. Вскинув подбородок, она сощурила глаза, смотря на меня своими почти прозрачными голубыми глазами; размер зрачка сузился до ушка иголки.
- Мать твою, да она только тебя обожает, Уолдорф.
- Надо же, - я состроила удивленную рожицу, - как трогательно.
Спаркс едва уловимо усмехнулась, манерно и неспешно вычерчивая словами:
- Согласись, ты ведь тоже всегда хотела залезть к ней в трусики, крошка Блэр, - она сделала шаг ко мне, выдыхая в ухо: - Её невозможно не хотеть.
Я отпрянула, брезгливо поморщившись.
- Иди к черту, Спаркс. Ты чокнутая.
Она расхохоталась, вскидывая руки в воздух и кружась вокруг своей оси, а потом застывая в неуклюжей позе и пошатываясь на бок. Я покачала головой, выбрасывая из головы её слова.
- Звони ей. Скажи, чтобы через десять минут была в мотеле «Куинн» за углом. Дальше можешь действовать экспрмотом, мне важен лишь результат.
Джорджина не ответила и лишь подмигнула мне, оборачиваясь и нажимая на дверную ручку. Её чувственная фигура поплыла к лестнице и подол алого платья сливался с ковром; она продолжала смеяться и люди смотрели ей в след – кто-то с вожделением, кто-то с презрением.
Главное, что на неё смотрели.
Я, подгоняемая бессонницей тысячей ночей до этого, подошла к перегородке и обхватила поручни руками, отрешенно смотря в зал. Струнная музыка душила в объятьях своей одержимой строгости, и леди и джентельмены танцевали, как истинные аристократы, пили вино, как профессиональные дегустаторы, говорили на невероятно эстетичные и актуальные темы и усердно делали вид, что в жизни не существовало ничего уродливого.
Несмотря на то, что уродливыми были они.
Громкий хлопок дверью, и из комнаты, расположенной на первом этаже в глубине зала, выбежала Серена – растрепанная, взъерошенная, потерянная, прекрасная, безумная, дикая – сколько эпитетов мог бы подобрать поэт к её образу? Она была ненормально красива, потому что в ней не было ничего идеального – пожалуй, чересчур немного длинный рот, чересчур немного узковатые глаза, чересчур немного массивный нос, - но, тем не менее, она была восхитительна. Она была великолепна, когда, под амфетаминами, ела, словно дикарка, третий гамбургер кряду и проливала кетчуп на помятую футболку из новой коллекции; она была невероятна, когда смеялась невпопад на слишком серьезном благотоврительном приеме, когда спотыкалась о бордюр и заливисто хохотала, когда, уронив хрустальный бокал, тут же принималась танцевать на нем чечетку.
Может, именно поэтому её любили люди?
Может, потому что они искали свой идеал в его отсутствии?
Я устало наблюдала за тем, как она бежит, расталкивая женщин, мужчин, парней, девушек, не обращая внимания ни на радостные возгласы «Хэй, Серена, как жизнь?», ни на то, что подол её короткого платья помят и почти обнажает упругие бедра, ни на правила приличия, которые не предполагали под собой побег с официального мероприятия. Она просто бежала, как привыкла бежать – от матери, от зависимости, от обязанностей, от себя. Она могла сорваться посреди года и улететь в Дели – зализывать раны, в наличии которых никогда бы не призналась. Её любили, но никогда не пытались остановить; потому что толпа найдет другого идола, потому что всем наплевать.
Я всю жизнь жила, взращивая в себе зависть к Серене, только сейчас понимая, что она была несчастнее всех на этом острове.
Я ведь чертовски любила тебя, Серена ван дер Вудсен.
Пока ты трахалась с каждым на этом острове, я любила тебя – болезненно, нездорово, как вырвавшаяся с цепи бешеная собака, готовая разодрать тебя в клочья, а потом зализывать твои раны.
Это была странная игра – я должна была усердно делать вид, что веду счет. Притворяться, будто бы мне плевать на её безразличие, наносить удар прежде, чем это сделает она, убеждать себя в том, что я уже не нуждаюсь в её присутствии в моей жизни. Все, что я делала, было направлено на то, чтобы это смогла оценить Серена.
Эс, смотри, я популярна.
Эс, смотри, меня тоже теперь любят.
Эс, смотри, мое платье лучше твоего.
Эс, смотри, мой парень красивее всех твоих вместе взятых.
Чертыхнувшись, я развернулась и спешно пошла в комнату к Бассу. Мне надоел этот спектакль в режиме нон-стоп.
Чак восседал на кресле, по-мужски закинув ногу на ногу, и курил сигару.
Я стояла напротив него – распятая в своем помятом платье от Гальяно, вздернутая петлей аморальности на останках тех пустошь, которые мы безрассудно именовали существованием. Темнота комнаты заботливо пеленала наши тела, облепляла каждый наносантиментр плавящейся кожи, втискивалась в трещины на губах и просачивалась в каждую пору, пока тишина разъедала барабанные перепонки. Пока мы малодушно не признавались себе в том, что выплевали все, что внутри, на мокрые асфальты и начищенные до блеска ламинаты. Ничего не осталось. Ничего, кроме надменно-долго атрофирующихся остатков трусости.
Я играла пальцами на руке, разминала их, переплетала меж собой, ломаным движением заправляла локоны обратно в прическу, разглаживала складки платья на животе.
Басс открывал цирк уродов.
- Знаешь ли, Уолдорф, иногда довольно утомительно слушать о том, что я кутила, бабник, плейбой-сынок миллионера, - просипел Чак, и я фыркнула, раздраженная звуком его голоса. – Никто почему-то никогда не догадывался о том, что я просто люблю манипулировать людьми. Я хотел испробовать все, и когда я с успехом сделал это, мне стало нестерпимо скучно. И я решил развлечься.
Я сморщилась, закрывая за собой дверь и округляя рот, чтобы заткнуть Басса.
- Это было забавно, Уолдорф. Забавнее всего, что я пробовал. И, сделай одолжение, принцесса, не перебивай. Сегодня я побуду твоим Реттом с его финальной речью. Разве не об этом ты мечтала, читая все эти дрянные книжонки, все это дерьмо, именуемое классикой?
Чак усмехнулся, опуская подбородок и переводя взгляд на стакан виски у него в руке. Поигрывая льдом, он продолжал, неспешно выводя словами извилистую исповедь:
- Манхэтэн скучен до невозможности. Кислота, крэк, кокс, оргии на завтрак, минет на ужин, деньги, сплетни, убийства и прочая очаровательная чушь, - Чак брезгливо сморщился, поднося сигару ко рту и затягиваясь. – Красотки, готовые отсосать за то, чтобы их имя хотя бы раз засветилось в какой-нибудь сплетне, неудачники, прикрывающие свою ущербность коллекционированием автомобилей и ЛСД-марок. Мамочки, тщательно следящие за реноме своих маленьких шлюх, втайне мечтающие о том, чтобы какой-то сверстник её отродья отодрал их в зад. Не находишь это убийственно нудным, моя девственная сучка?
Я вскинула бровь, взмахивая ресницами и встречаясь с его взглядом, теряющимся и ускользающим в вязкую ночь этой комнаты.
- Все становится слишком неинтересным, когда у тебя есть возможность в любой момент получить это. Именно поэтому я выбрал тебя, Блэр. Тебя, одержимую Натаниэлем и званием Королевы Улея, невозможно было получить до тех пор, пока ты не сломаешься.
Я скривила рот, готовая плюнуть ему в лицо сарказмом, но Басс приставил к губам указательный палец, насмешливо шепча: - Тшш. Я ведь дал тебе шанс закончить свой монолог? Будь послушной девочкой и позволь мне закончить мой.
Неспешно отпив из стакана, Чак деланно зашипел от удовольствия.
- Это не было легко, признаюсь. Но в том-то и прелесть, Уолдорф. Когда ты села ко мне в лимузин с просьбой помочь, я понял, что это и есть начало игры. Ты ведь любишь психологические триллеры, все эти многочисленные схемы, планы, незначительные на первый взгляд сюжетные повороты, умелое касание к болевым точкам. Тебе нравится этот театр и моя сочащаяся пафосом речь, не правда ли?
Басс смерил меня жалостливым взглядом.
Я топталась на осколках нашей чести.
Комната была укрыта чувственно-синим балдахином.
- Ты не представляешь, Уолдорф, как омерзительно красива. Как ты классически, в стиле ретро алчна. Тогда ты только училась – маленькая злопамятная дрянь, - теперь же ты лучшая в своем амплуа. Мне нравилось наблюдать за тобой, за твоей лоснящейся гордостью, засаленной комплексами, за бездушностью, затерявшейся в складках возмутительно-благочестивого платья. Мне нравилось помогать тебе принять это.
Я незаметно сглотнула, пока его тяжелый взгляд обласкивал мое тело.
- Мне стоило всего лишь сделать один ход, как в нашем долбанном королевстве начался переполох. Ублюдок Бэйзен слишком хорошо играет в покер, чтобы в действительности задолжать мне кучу денег, и мне пришлось доплатить ему, чтобы он убрался восвояси. Или ты и правда думала, что его отъезд – случайность? Серена сошла с ума. Наша опустившаяся блондинистая шлюха окончательно слетела с катушек, потому что – как тошнотворно мило – любила это насекомое, а он уехал, ничего не сказав.
Я повернула лицо чуть вбок, неверяще смотря на Чака и складывая руки на груди.
- Подстава с Джорджиной как нельзя лучше вписалась в сюжет. Стоило лишь дать ей толчок, почти неуловимый намек – и она уже во власти убежденности в том, что именно Эс, заручившись поддержкой Пита Фармера, сдала её копам. И ты умело справилась со своим заданием. Как и с торжественным обедом в честь дня Благодарения у ван дер Вудсенов. Очень трогательно с твоей стороны было рассказать мамаше Роудс о том, что её сын – гей. Очень трогательно с твоей стороны было слушаться меня.
Джорджины не было – влюбленной в неё наркоманки не было, а проблемы в семье и отъезд Картера заставил Серену катиться ещё ниже. Барби знала толк в самоуничтожении, надо отдать ей должное. Малышка, ты только представляешь, что ты сделала? Ты упекла в дурдом Спаркс и толкнула Серену в бездну, или как там принято выражаться в твоих романах. Но это было по-детски забавно, неуверенно, трусливо. Тебе оставалось научиться убивать – помнишь, ты просила меня об этой услуге?
Парочка разыгранных этюдов, и ты ненавидишь меня больше, чем Серену и свою мать когда-либо. Ты хочешь мести. Ты раскрывалась, как долбаная роза, Уолдорф, ты была чертовски прекрасна. Осязаемо плоха. Ты была совершенна в своем безумии, в жестокости, в эгоизме. Спор насчет Кэтрин Баркли, бла-бла-бла, ты чувствуешь себя на коне, я делаю вид, будто бы старательно пытаюсь выиграть, позволяю тебе мнить себя королевой проклятых. Хотя, не буду скрывать, я был удивлен твоими навыками в соблазнении. Да и ход с Бартом был достойным. Я ожидал чего-то более мелочного. Я был восхищен, Уолдорф, а что касательно моего отца – он вряд ли когда-нибудь значил для меня что-то большее, чем плевок в урну, а свой личный счет я открыл ещё тогда, когда после поездки по Европе оказался спонсором контрабанды неких совершенно точно запрещенных законом веществ. Но ты была шикарна. Столько страсти и дикости.
Басс со смешком потушил сигару, опустив её кончик в золотистую жидкость в граненом стакане.
Всегда любил эффектные жесты, ублюдок.
- Ты, наконец-то, ощутила свою прелесть.
И ты была готова к заключительной части.
Бэйзен всегда любил разыгрывать только ему понятные кам бэки и камео-сценки, и его возвращение могло бы помешать всему. Ведь ты почти отказалась от идеи окончательно разрушить жизнь Серены, отомстить ей за то, что ты всегда была в тени. Но, что весьма удачно, он оказался порядочным ублюдком и не думал ползать перед Сереной на коленях. Его флирт с тобой – заслуга малышки Джорджи, они давние товарищи по оргиям и дебошам. А Спаркс, как тебе известно, в долгу у меня, и хочет падения Серены не меньше, чем ты. От любви столько бед, не находишь?
Неудивительно, что она трахнула Нейта, отметив чрезмерное внимание Картера к тебе.
А потом ты поставила мат. Себе же самой. Черт возьми, Уолдорф, я никогда бы не подумал, что ты настолько шедевральна. Что твоя фантазия настолько болезненна. Что твои комплексы столь ощутимы. Отсос за дозу – разве может быть что-то лучше?
Зычный смех Чака перламутром прокатился по полу и распластался у моих лодыжек.
Я избивала свое величие в кровь.
Басс уперся руками в подлокотники и подался телом вперед, шепча:
- И все это благодаря мне. Ты должна целовать мне руки, принцесса, что из-за меня ты та, кто ты есть. Королева Би, самая отвязная сука на острове. Самая опустившаяся девственница города. Самая элегантная мразь. Нам будет весело вдвоем, Блэр.
Шепот Чака тысячами иголок впивалось под ногти, его шипение кралось вверх по предплечьям и чувственно льнуло к шее. Я, выдрессированно-надменная, молчала.
- Полагаю, Джорджина играла по своим правилам и концовка будет непредсказуема, но ты сделала это. Ты на дне. Волочишься там, как и я. Маленькая красотка, любящая искусство и публичные унижения. Ты так любила своего парня, Натаниэля, что не преминула позволить мне легкий петтинг. А Серену ты тоже любила, принцесса? Что ж, видимо, свою привязанность ты выражаешь несколько иначе, чем принято в обществе.
Басс сделал паузу, всматриваясь в мое лицо.
- Как ты можешь отталкивать меня, куколка, когда я единственный, кто в твоей команде? Кому ты нужна теперь – когда у тебя больше никого нет. Ни Нейта, ни Серены, ни отца. Только эти безмозглые шалавы, именующие себя фрейлинами, и облеванная корона. Спасибо за то, что помогла мне повеселиться. Теперь ты можешь трахнуть меня и убираться прочь с хуя.
Чак расхохотался, и его хохот беспокойно и спешно задрожал в танце с молекулами воздуха, которые, казалось, сгустились и затвердели, вливаясь в судорожно сжимающуюся глотку горячим воском. Я, обратившись в недоумение, вглядывалась в его прищуренные глаза и впервые осознавала, что ни черта там нет, и не было никогда. Что жизнь – это изнасилованный Дисней, где красивые принцессы – спидозные шлюхи, короли – недолюбленные дети со склонностью к доминированию и власти, а концовка – сплошное порно с оттенком садо-мазо. Неуверенно укутываясь в синеватую завесу темноты, я прятала в ней раздраженную кожу, которая могла вспыхнуть от одного прикосновения, и стонущие кости, жаждущие разбиться. Нью-Йорк за окном, как обычно, тривиально заигрывал со мной, как с недалекой старлеткой, и игрался праздно-смеющимися звуками, кубарем сливающимися в веселую мелодию. Знаете, есть особый подвид веселья – депрессивно-маниакальный. Когда тебе хочется танцевать самбу на парапете, а потом прыгать с зонтиком под колеса машин, как гребаная Мэри Поппинс.
Лучшие тюрьмы – те, что внутри нас, чьи железные прутья впиваются в сочное, кровоточащее сознание. Лучшие прегрешения – в наших мыслях, феерично разлагаются, окруженные трупными мухами. Лучшие унижения всегда исходят от тех, кто давно стал географом ваших болевых фаз, лучшие поощрения – от врагов, лучшие предательства – от вас самих. Люди чертовски давно научились виртуозно отрекаться от самих себя, и я не была исключением. Никогда не буду.
Басс был неправ, теша свое тщеславие мыслью о том, что во всем этом очаровательном безобразии – его заслуга. В том, что я завистливая дряная тварь и никчемная мразь. Не желай я такого финала, его не случилось бы.
Я рывком обернулась, смотря на дверную ручку.
Можно ведь выйти, побежать к Серене, догнать её, сказать, чтобы никуда не шла. Что мы сейчас же улетаем в Санторини, как и мечтали. Что ничего не было – ровным счетом ничего, это просто сон, иллюзия: каждый день, каждая ночь, каждое липкое, как кровь, слово. Можно позвонить папе и рыдать ему в трубку, грозиться прострелить себе висок, и тогда, сжалившись, он вернется. Можно, судорожно растолкав толпу, найти и обнять маму, уткнувшись лицом ей в грудь и шепча, что мне чертовски нужна помощь. Я, кажется, умерла сегодня вечером, скажу я, а она погладит меня по волосам, как в детстве.
Можно сейчас же простить все Нейту и повторять, как сильно я его люблю, и тогда, возможно, все вернется на свои места. Можно плюнуть в лицо каждой суке, каждой Пенелопе, Из и Кати, каких здесь мириады, можно разбить горлышко бутылки рома и вылить его содержимое себе на голову, чтобы все говорили – Блэр Уолдорф сумасшедшая, чокнутая стерва, свихнувшаяся идиотка, чтобы навсегда избавиться от этого долбанного мира, который я ненавижу. Можно снова ходить на приемы к доктору Шерману и не блевать, обнявшись с белым фарфоровым изваянием, можно притвориться, будто бы ничего, совершенно ничего не было – ни осени, ни зимы, ни меня, ни Басса, ровным счетом никого. Можно просто попробовать превратить конец в начало, сыграть в поддавки, одним взмахом руки сбить все фигурки, истерически завизжать и сослать все на болезненную игру воображения.
Я сглатываю.
Да какая, к черту, разница. Я сама все это выбрала.
Переиграть нельзя, а мне так не казалось.
Обернувшись, я прямо посмотрела на Басса, уже не пытаясь выдавить ухмылку или оскал. Он безразлично встретил мой взгляд, запрокидывая голову и разминая шею, а потом опуская подбородок и глядя на меня из-под бровей. Сытное, удовлетворенное тщеславие вальяжно купалось в черноте его глаз. Он широко улыбался, зная, что меня раздражает, когда он так делает.
Я могла бы возненавидеть его сейчас.
Разбить вазу о его голову.
Вцепиться ногтями в лицо и расцарапать его.
Сообщение отредактировал LiluMoretti - Воскресенье, 12.08.2012, 15:41 |
| |
| |
И, конечно, если кто-то таки прочтет эту главу до конца (меня саму впечатлил размер), то я буду очень рада также и критике! Это мое первое законченное произведение и я нереально счастлива, что наконец сделала это 